Мошес: «Если перед Лукашенко поставить жесткий выбор, он всегда выберет Россию»

После заметного молчания больше суток Лукашенко продолжает соболезновать Ирану, вернее, тем, кто переживает за убитых представителей режима аятолл.

С этой целью он встретился с послом Ирана в Беларуси. Правда, тут получилось небольшое разночтение. Правитель высказал дипломату сочувствие в связи с «вероломным нападением Израиля при поддержке США».

Сам же посол, подводя итог встречи, делился с журналистами о том, что они «обсудили текущие события в Ближневосточном регионе, в особенности атаки Америки и израильского режима».

Расстановка акцентов в данном случае только кажется малозаметной. По мнению директора исследовательских программ Восточного соседства и России Финского института международных отношений Аркадия Мошеса, незначительная грамматическая перестановкой указывает на вполне значимый выбор Лукашенко.

Об этом выборе и выводах, которые он может извлечь из происходящего на Ближнем Востоке, политолог рассказал «Филину».

— Произошел тот случай, когда Лукашенко не усидел на двух стульях. Честно говоря, он уже плохо на них держался, скорее даже находился где-то между этими стульями. Но, подымаясь из своего пикантного положения, он выбрал «московский стул», — начал с аллегории Аркадий Мошес. — Разумеется, авторы его текстов проявили чудеса словесной эквилибристики и выдержали очень ровный тон.

Но он осудил все-таки происходящее, подал голос вместе с Путиным, а не вместе с Трампом и Израилем.

Я и раньше говорил, и теперь повторю: Лукашенко может говорить там — одно, тут — другое, но, если перед ним поставить жесткий выбор, он всегда выберет Россию.

На мой взгляд, переломными в этом отношении стали выборы-2010. Накануне в 2008-2010 годах был последний шанс, когда могла произойти реальная перезагрузка отношений с Европой. 

В 2015-2020-х, вопреки утверждению многих, она бы уже не случилась. А до 2010 года Европа всерьез предлагала ему и деньги, и амнистию, то есть размен хотя бы небольшой внутриполитической либерализации на его легитимацию на Западе.

Но он, очевидно, все взвесил и выбрал Москву, и пошел за ней, продолжая в том же духе, репрессии и все такое.

— Но была же «оттепель» 2015-2020 годов. Почему вы считаете, что разворот в сторону Европы уже был невозможен?

— К сожалению, тогда для меня все было предсказуемо, я понимал, чем это закончится. Правда, был тогда в меньшинстве.

Европейцы уже не были готовы за него бороться в случае конфликта. А до 2010-го как раз был ключевой момент, потому что была другая ситуация: контекстуально прошла война в Грузии, и тогда Европа действительно хотела за него побороться, поэтому и предлагала ему многое.

Почему он выбрал тогда Москву? Потому что видит мир как Путин. Условно, в их понятии, диктатура — это хорошо, а демократия — плохо.

— То есть в тот момент он мог еще самостоятельно принять решение, а теперь, анализируя его отношение к ситуации на Ближнем Востоке, он сам делает этот выбор, как вы говорите, между стульями?

— Отвечу так: он делает этот выбор сам в силу отсутствия альтернативы.

Точно так он объяснил и нападение на Украину, дескать, мы же не знали, куда пойдут российские войска, они должны были вернуться обратно в РФ, но почему-то пошли в Украину.

Теперь у него такая линия: я тут ни при чем, ребята, меня держат за горло. И это именно так. Он доигрался, но яму эту он вырыл себе сам и, безусловно, это понимает.

— Как вы объясняете то, что у некоторых беларусов появляются ложные надежды, глядя на Иран?

— Тут не может быть никаких прямых параллелей по целому ряду причин. И главная из них в том, что никто на Западе не пойдет на конфликт, который может привести к прямой войне с Россией.

Со времен Карибского кризиса в 1962 году Запад запомнил, что эскалация в отношениях с Россией возможна до того уровня, пока не становится вероятным применение ядерного оружия. В Иране ядерного оружия не было, иначе он бы его уже применил.

Второе, из-за чего не следует проводить параллели, это в принципе различия между европейским, в частности постсоветским обществом, и восточным, а именно — иранским.

У нас даже демография другая. У нас мало молодежи, воевать никому не хочется. И не только воевать, но даже протестовать против диктатур, перейдя некий предел, тоже никому не хочется.

Беларуские протесты 2020 года это подтвердили. Люди выходили на мирный протест. Когда им дали понять, что этот протест может закончиться большой кровью, протест остановился. Так было и в России в 2012 году.

В Иране все по-другому. Там протесты происходят довольно регулярно, при этом диктатура там гораздо более жесткая даже по сравнению с нашей. В последних протестах погибли десятки тысяч человек, как вы знаете. 

— А для Лукашенко эти события ограничатся соболезнованиями или будут еще какие-то выводы, и, может, даже последствия?

— Не могу залезть к нему в голову, но логически, наверное, у него мог возникнуть вопрос: может ли кто-то со мной сделать подобное, и кто?

Вообще, мне кажется, что у таких людей, которые пробыли у власти столько лет, очень нестабильное психологическое состояние в этом плане. Они все время думают об угрозах. Иначе зачем все эти спецслужбы, которые следят друг за другом?

В конце концов, были времена, когда прямо во время парада убили президента Египта Анвара Садата (6 октября 1981 года), просто подъехали к его трибуне и расстреляли.

Как тут не иметь склонность к паранойе. Конечно, любое убийство диктатора у таких, как Лукашенко и Путин, вызывает душевный дискомфорт. 

В этом и состоит принципиальное отличие: в демократических странах уходить от власти не страшно, тебя не убьют. А при подобных режимах страшно, и они обязаны об этом думать. А тут такое красноречивое напоминание.

Так вот, если Лукашенко будет размышлять, кто может подобное сделать со мной, может ли Запад пытаться сменить режим и могу ли я что-то сделать, чтобы предупредить печальный конец, боюсь, он упрется в тупик.

Вроде бы нужно пойти на улучшение отношений с Западом, однако тут никаких гарантий нет. Отношения можно улучшить, а можно повторить судьбу Каддафи, который вроде как помирился со всеми, выполнил все требования, даже начинал ездить с визитами. Но его все равно убили и Запад помог.

С другой стороны, если не договариваться, тоже может случиться все что угодно. Как сказал, нет выбора.

Если на этот же вопрос, кто меня может лишить власти, он ответит «Путин», тут совсем другой коленкор. Вроде бы тогда нужно бежать на Запад и договариваться, но, как говорится, рад бы в рай да грехи не пускают.

Из-за этого у него и получаются такие «круглые» тексты соболезнований — и нашим, и вашим.

В любом случае, подчеркну, для всех, кто рассматривает вариант, дескать, если Лукашенко задружится с Трампом и Европой — и сразу станет хорошо, этого не будет. Мы это уже проходили. Больше это невозможно.

Что касается последствий, то влияние происходящего может быть не прямым, а косвенным, через Украину.

Представим ситуацию, что вооруженное противостояние в Иране будет недолгим, режим сметут и наступит какая-то стабильность, не демократия, конечно, но без аятолл.

В таком случае понятно, что будет делать Трамп. Он поднимет иранский случай на щит, скажет, молодцы, все быстро и дешево сделали, и с этим пойдет на ноябрьские выборы в Конгресс. Они для него очень важны.

Но при этом ему не нужно будет заниматься Украиной, он к ней вообще может потерять интерес, потому что в каждой речи будет через слово упоминать Иран.

Он потеряет интерес к переговорам прежде всего, и к урегулированию конфликта в целом. И Москва может этим воспользоваться. Получится у нее или нет, посмотрим, но не исключаю, что боевые действия они могут интенсифицировать.

Если же будет все по-другому — они побомбят, серьезно, может, даже долго, а смены режима не произойдет — тогда нужно будет отходить и опять говорить, мы не будем посылать туда войска, пусть иранцы теперь берут власть в свои руки, мы уже помогли, лишили Иран способности производить ядерное оружие, это успех и все в том же духе.

Но в таком случае он может добавить, посмотрим еще, что сможем сделать в Украине. То есть, если в Иране ничего не получится, ему придется возвращаться к украинскому вопросу и продолжать давить на Путина. А это, как правило, отражается на Лукашенко.

Но, в любом случае, чем бы не закончился этот конфликт, беларускому правителю легче не станет. Вангую, что сейчас его визиты в Москву и телефонные разговоры с Путиным оставляют неприятный осадок.

Это нам они говорят, что обсудили, там, юбилей «Союзного государства» или согласовали программы интеграции. Но понятно же, что Лукашенко едет туда за деньгами, и, понятно, что он их не получает.

Вся экономическая помощь Беларуси в последние годы ограничивается только продлением отсрочки выплаты предыдущих займов. Новых живых денег нет. И, похоже, не будет.

Если конфликт затянется и отразится на ценах на нефть, то Россия, возможно, получит немного больше денег, но и тут не факт, что захочет поделиться с Лукашенко.