Шендерович: «Когда мы говорим, что Путин, Лукашенко или аятоллы — мафия, — это не ругательство, а описание способа власти»

Поездка по Сицилии заставила публициста провести параллели с нынешним беларуским режимом.

— Конечно, первая ассоциация, которая приходит в Палермо — это мафия. Это очень любопытная тема, ведь мафия — это способ самоорганизации общества, преступный, консервативный, архаичный, — говорит Виктор Шендерович на канале Вот так. — Это семья, во главе семьи есть отец, поведение которого и качество которого не обсуждается.

Он глава семьи, глава рода. Также есть старший сын — наследник этого всего, есть младшие и есть консильери, советники — Совет министров этой семьи.  

И эту семейную кальку положили поверх государства, когда власть, самоорганизация общества, строится по принципу семьи. «По принципу семьи», казалось бы, прекрасно звучит.

Но каждый раз, когда мы слышим, как правило, о тоталитарных лидерах эти домашние слова «отец нации», мы должны понимать, что речь идет о разновидности мафии.

Это и есть такое устройство, при котором не сменный менеджер, как в Австрии, Норвегии и т.д., которого выбрали, посмотрели, как он работает, а потом переизбрали.

Нет, есть непременно «отец нации», нация, которая благодарна своему отцу, нация, противостоящая другим.

И всякий раз, когда мы встречаемся с этими родственными интонациями, с этим всем лукашенковским, с этими «великими отцами», как у Стругацких, мы должны понимать, что это мафия.

Просто классическая сицилийская мафия — честная, в том смысле, что там все правила названы, зафиксированы, включая абсолютное подчинение этой системе, омерту (кодекс молчания), невозможность обсуждения и т.д. Все названо своими именами.

Мафии государственные маскируются под демократией — их как бы избирают. Дона Корлеоне ведь никто не избирал, Он есть, и он до смерти Дон Корлеоне, или какой-нибудь другой «дон».

То есть, когда мы говорим, что Путин, Лукашенко или аятоллы — мафия, — это не ругательство, а описание способа власти.

У такой мафии, что сицилийской, что государственной, монополия на насилие. Допустим, в западной части Сицилии, где больше всего господствовала мафия, между прочим, меньше уличной преступности, потому что, как любая тоталитарная власть, мафия не терпит конкуренции.

В каком-то смысле это может быть удобнее, если ты веришь в эффективность этой власти. Как удобно жить при Лукашенко, если ты согласен жить по этим правилам.

Просто это будут правила твои, потом твоих детей, твоих внуков. И это деградация.

Это не сулит никакого экономического развития. Там не может быть никакой силиконовой долины, но может быть некоторая стабильность, которую мы наблюдаем.

Стабильность, когда ничего не может измениться до смерти «крестного отца» или до того момента, когда другие крестные отцы «не замочат» этого.

Мы обычно ругаемся словом «мафия». А можно им не ругаться, а анализировать как феномен. Да, семья, семейные традиционные ценности, архаика.

При этом стоит отдавать себе отчет в том, что сегодня и в России, и в Беларуси, и в Иране при аятоллах, и в Венесуэле при Чавесе и Мадуро, при Ким Чен Ыне или каких-то африканских бессменных царьках, мы живем именно по правилам этой «семейной жизни», этой мафии.